Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

потом обиделся на царя, который в 1858 году обвинил дворян в нежелании содействовать реформе. Толстой написал (но не опубликовал) резкий ответ, где утверждал, что именно дворянство продвигало десятилетиями мечту об освобождении, рискуя оказаться за это, а нередко и оказываясь в ссылке и на каторге, а неуместная риторика высшего лица лишь замутняет проблему: «Правительство всегда давило этот вопрос, правительство же ставит непреодолимые преграды его разрешению; дворянство же одно подвинуло его, несмотря на все правительственные преграды, разрешает и разрешит».

Американская исследовательница Кэтрин Б. Фойер предполагает[127], что именно эта обида за свой класс, а также опасения, что дворянство станет пострадавшей стороной реформ, и обеспечили социальную расстановку в «Войне и мире». Что происходит, по Толстому, на рубеже 1850–1860-х? Он признает проблему дикой зависимости человека от человека и видит в дворянах волю к решению этой проблемы, волю, в прошлом неоднократно подавленную высшими властями. Высшие власти приступают к решению проблемы с негодной интонацией (обвинение помещичьего дворянства в бездействии) и не факт, что с годными средствами, предложенными либеральными преобразователями, которые «дрянь такая же, как и их опозиторы, но дрянь с французским языком» (дневник, 4 сентября 1858 года). При этом союзниками двора в плохо организованном проекте становятся не только разночинная интеллигенция, но и разночинный бизнес, купцы-откупщики, готовые взять на себя обязанность платить помещикам выкуп за крестьян и за крестьянскую землю. Это резко подняло бы купечество как социальную группу, отодвинув дворянство.

Как этот расклад из второй половины века проецируется на эпоху 1812 года? Вот схема Фойер. «[Одна из заметок] к „Войне и миру“ показывает, насколько существенной для замысла романа была озабоченность Толстого классовыми отношениями в России: „Свет московский и петербургский заняты своими исключительными интересами, не признают людьми не Апраксиных, а горе, несчастья их сближают с русскими, и с помещиками, и с народом“. Здесь Толстой, по сути, делит нацию на две группы. Высшее общество „двух столиц“ России противопоставлено помещикам и крестьянам, при этом вторую группу Толстой именует „русскими“, тем самым недвусмысленно высказывая свою положительную оценку. В этой формулировке ясно звучит своего рода политическое пророчество, которым Толстой зарядил „Войну и мир“: перед лицом иностранного вторжения в 1812 году русские объединились, чтобы оказать сопротивление и сохранить свои национальные традиции; „вторжение“ 1856 года подобно вторжению 1812 года, только теперь это вторжение не военное, а идеологическое, экспансия иностранных политических институтов, а не иностранных солдат».

В этот расклад на первый взгляд не вписываются разночинцы, которых просто как явления не было в начале столетия. В «Декабристах» (время действия, напомню, — вторая половина 1850-х) неприязненно пропечатан обличитель Пахтин, но такого героя нельзя было застать в гостиной м-ль Шерер. Однако еще Виктор Шкловский выдвинул идею[128], что разночинцы выведены в «Войне и мире» в скрытом виде. Разночинцы — это Сперанский и Наполеон. Художественно они связаны у Л. Н. тем, что у обоих белые руки; причем белые руки не заслуженные, не дворянские. Эти белые руки сравнены с белым цветом лица мужика или солдата, который долго сидел в комнате… Сперанский и Наполеон связаны у Толстого одинаковостью акцента, одинаковостью черты, которая их соединяет. Для современника они были связаны ближе: «и Сперанский, и Наполеон (хотя Наполеон был из каких-то полудворян) были выскочками, людьми нового класса».

Эти соображения находят подтверждение и в черновике, где сказано, что для князя Андрея Сперанский был «гражданским Наполеоном», и в планах романа, где Сперанский назван «парвеню», и в набросках, где есть фраза «Наполеон — откупщик».

А чтобы графа Толстого, автора романа, не заподозрили в социальной неприязни к сыну священника Сперанскому, он ловко пользуется своим любимым приемом, показывает Сперанского глазами Болконского, специально оговаривает, что князя Андрея не смущало происхождение данного реформатора, более того — ему нравилось восхищаться Сперанским, он сам себе нравился тем, что способен восхищаться низшим (наблюдение А. Зорина). А то, что потом происходит резкое разочарование в Сперанском, — что же, разночинная тема остается в подтексте. Дескать, мы не цепляемся, конечно, к происхождению Сперанского, он просто взял да и подвел по другим пунктам.

Развивая эти мысли, однако сложно не заметить, что, отделив положительных русских (дворян + крестьян) от отрицательных русских (высшей знати в лице Курагиных и Карагиных + радикальных разночинцев в лице Сперанского), Толстой продолжает размежевание: дворяне и крестьяне в романе также противопоставлены довольно резко.

«Народ» в книге присутствует в основном как нерасчлененная солдатская масса, и даже в таком виде фигурирует менее чем на 8 % страниц.[129] В качестве полноценно выделенного героя выступает ровно один человек, и это условный-отвлеченный Платон Каратаев. С любовью выписан мелкий дворянин, близкий к народу командир среднего звена Тушин, это да, но тут не надо забывать, что Тушин — артиллерист, как и Лев Толстой. А вот крестьянская девочка, которую Пьер спасает в горящей Москве, такая грязная и злая, что он испытывает к ней чувство гадливости.

Потребность в противопоставлении привела даже к созданию на одном из ранних этапов «Войны и мира» следующей удивительной главы (дальше она почти целиком).

Я пишу до сих пор только о князьях, графах, министрах, сенаторах и их детях и боюсь, что и вперед не будет других лиц в моей истории.

Может быть, это нехорошо и не нравится публике; может быть, для нее интереснее и поучительнее история мужиков, купцов, семинаристов, но, со всем моим желанием иметь как можно больше читателей, я не могу угодить такому вкусу.

Во-первых, потому, что памятники истории того времени, о котором я пишу, остались только в переписке и записках людей высшего круга грамотных; даже интересные и умные рассказы, которые мне удалось слышать, слышал я только от людей того же круга.

Во-вторых, потому, что жизнь купцов, кучеров, семинаристов, каторжников и мужиков для меня представляется однообразною и скучною, и все действия этих людей мне представляются вытекающими, большей частью, из одних и тех же пружин: зависти к более счастливым сословиям, корыстолюбия и материальных страстей. Ежели и не все действия этих людей вытекают из этих пружин, то действия их так застилаются этими побуждениями, что трудно их понимать и потому описывать.

В-третьих, потому, что жизнь этих людей (низших сословий) менее носит на себе отпечаток времени.

В-четвертых, потому, что жизнь этих людей некрасива.

В-пятых, потому, что я никогда не мог понять, что думает будочник, стоя у будки, что думает и чувствует лавочник, зазывая купить помочи и галстуки, что думает семинарист, когда его ведут в сотый раз сечь розгами, и т. п. Я так же не могу понять этого, как и не могу понять того, что думает корова, когда ее доят, и что думает